Редактура без слез. Интервью о работе с редактором [видео]

ЕКАТЕРИНА: Я скажу сейчас вещь, это абсолютная правда, но я не знаю, как это звучит для других: если честно, все тексты, которые мне присылают, мне нравятся. Даже если это слабый текст и нужно переделать все, у меня загорается какая-то лампочка, я вижу в нем что-то хорошее. Хоть что-то хорошее хоть немножко есть всегда. Это может только замысел, например. Он не удался, ничего не вышло, но замысел-то я вижу. Это может просто описание какой-нибудь чашки, или это может быть вся сюжетная конструкция, но я влюбляюсь во что-нибудь в тексте всегда – и дальше я просто отталкиваюсь от этого места. Какие-то тексты, конечно, приносят мне такое удовольствие, что я потом иду и пишу свое, а какие-то больше выматывают меня, потому что очень много надо всего объяснить. Но, в любом случае, мне обычно нравится текст, с которым я работаю. Я всего несколько раз отказывала авторам в работе, и это было, в основном, не потому что текст мне не понравился, а потому что это был жанр, в котором я не чувствую себя экспертом. В остальном я влюбляюсь в авторов и в тексты каждый раз. ЕКАТЕРИНА: Смотри, есть редактура, а есть корректура. Корректура – это ошибки исправить, это тоже важно. Редактура – это намного больше. Я не знаю, смотрели ли наши зрители фильм «Гений», я его не очень давно посмотрела – и там отлично показана работа редактора. Он предлагает изменения в тексте: может быть, эту сцену дать вначале – и тогда мы изменим, как интрига строится, может героя, раскрыть с другой стороны, раскрыть больше – он плоский. И редактор знает, как это сделать, он предлагает автору. То есть текст меняется, иногда текст вообще перестраивается полностью даже от перестановки одной сцены куда-то, или потому что мы оторвали эпилог и закончили раньше. Все меняется, впечатление меняется. Поэтому, конечно, лучше перед отправкой отредактировать текст. И в издательстве, когда читают такой текст, его охотнее берут. Я на прошлой неделе получила письмо от автора, с которым я работала. Он тоже учился в литинституте, но на отделении поэзии, а тут он написал прозу. Он думал, что его рукопись ужасна, что его текст ничего не стоит. В анкете, которую я обычно отправляю авторам перед началом работы, он написал: «Будь предельно честной. В любом проявлении, хоть оскорбительном». В общем, ему казалось, что все это ужасно, что нужно поработать еще пару десятков лет над рукописью. Но я читала ее – и это было замечательно. Текст без единого штампа, плотное повествование, небанальные образы, отсылки – все было замечательно. Видно, что это поэт, и у него есть вот это умение сжато, на коротком объеме дать много смысла. И вся моя рецензия состояла из похвалы и объяснения: «Смотри, что у тебя работает. Смотри, как ты здорово сделал. Это хорошо, перестань себя корить». И такой сквозной идеей в рецензии было, что я считаю, что пора публиковать, что это готово, что хватит: ты работал над этим 5 лет, сейчас ты еще 5 лет будешь над этим работать – выходи уже из тени. Автор удивился, послушался, отправил повесть в издательство. И вот он на прошлой неделе получил ответ: его опубликуют. К чему я это рассказываю? К тому, что в ответе издательства, который он мне показал, было написано: «Такой русский язык, как у вас, редкость. У вас нет штампов, у вас не нужно ничего редактировать. Берем к печати». То есть, видишь, издательству это было важно – не делать огромную редактуру или делать по минимуму, потому что это работа автора.

Источник